На днях перечитала роман Рафаэля Сабатини — писателя, захватившего меня ещё в школе, в 7 классе. Он наполнил паруса моей каравеллы таким крепким ветром, что до сих пор иногда покачиваюсь на волнах морской романтики (разыскала вот себе недавно чехол с парусником). Все пираты Карибского моря из известной франшизы никогда не догонят благородного и решительного капитана Блада, «рыцаря до идиотизма».

↑ Это, бесспорно, одна из лучших первых фраз в мировой литературе. Так начинается «Скарамуш» — роман о безумном мире, декорации которого переворачиваются так стремительно, что остается только смириться с его турбулентностью и не воспринимать себя слишком серьёзно. Это и пытается делать Андре-Луи Моро, который воображает себя стоиком, пока судьба не отправит и его в нокаут… Но «a man must sometimes laugh at himself or go mad… Few realize it. That is why there are so many madmen in the world». (А это уже из «Капитана Блада»).

Но сейчас речь о другом романе Сабатини, куда менее известном и, наверное, самом серьёзном. Это продолжение, написанное автором десять лет спустя. На русский язык название переведено совсем не замысловато — «Возвращение Скарамуша», авторская ирония потеряна (оригинал  — «Scaramouche the Kingmaker», то есть Скарамуш — «делатель королей» или «спаситель монархии»). Как и в других произведениях Сабатини, второстепенные персонажи весьма предсказуемы, однако сюжет захватывает, а масштабность замысла не уступает Дюма.

Забавно, что один из главных героев — гасконец де Бац, монархист, который ничтоже сумняся пытается спасти короля вопреки приговору революционного суда, охране и всей государственной машине. И ведь у него почти получается! А ещё он иногда выдает фразы вроде «никто не мог бы преуспеть там, где я терплю неудачу». Ну вылитый д’Артаньян в «20 лет спустя»! Его же настоящее имя — это как раз Шарль де Батс! В юности я думала, что это такой реверанс в сторону Дюма, а оказалось, что де Бац — самое настоящее историческое лицо. Наверное, у них там в Гаскони каждый второй — де Бац. Ну, или по крайней мере те, которые добираются до Парижа. А ещё главного соратника героев зовут де Гиш… В общем, знакомые имеются.

Прекрасно дан образ революции, пожирающей своих детей, как Сатурн или Молох. Смерч насилия приподнимает со дна всё бОльших и бОльших негодяев, которые поглощают тех, кто ещё сохраняет остатки совести. А наши герои, осознав этот механизм, своими поступками только усиливают ветер, чтобы революция истребила саму себя. На мой взгляд, очень элегантное решение, напоминающее приемы в фехтовании, которые открыл Скарамуш в предыдущей книге.

Конечно, не обошлось без условностей, карикатурности, как это часто встречается у Сабатини. Но в целом роман захватывает, героям сочувствуешь, местами — восхищаешься тонкостью проводимых ими психологических операций.

Но, пожалуй, главное, что заставляет меня неоднократно возвращаться к Сабатини, — это его стиль. Блестящие фразы, которые приносят настоящее наслаждение, особенно в эпоху гаджетов, мессенджеров и эмодзи. Иногда в телеграм-каналах встречаются рекламные зазывы в паблики, обещающие научить «как поставить собеседника не место одной фразой». Читайте Сабатини, господа, и вам не нужны будут подобные паблики!

Собственно, некоторыми фразами из «Возвращения Скарамуша» я и хочу поделиться.

Я. А. Гайдукова.

Рафаэль Сабатини. «Возвращение Скарамуша» (1931). Некоторые цитаты.

— Я принадлежу к людям, которых восхищает храбрость, кто бы ее ни проявлял. К смелым врагам я питаю слабость ничуть не меньшую, чем презрение к трусливым друзьям.
— А еще вы питаете слабость к парадоксам.

— Сударь, вы сказали огромное множество слов, вместо простого ответа «Нет». Я разочарован. Я считал вас человеком действия, человеком, способным на смелые поступки, а вы просто… теоретик.
— Любая практика основывается на теории, господин де Бац, и наоборот.

Тебе никогда не приходило в голову, Исаак, что, если бы не конфиденциальные сообщения, мы никогда бы не располагали историческими фактами?

Большинство благородных поступков глупо.

— Сударь, мне передан приказ его высочества взять обратно свои слова, которые я употребил вчера ночью, и извиниться за них.
Андре-Луи не понравился его умышленно оскорбительный тон.
— Сударь, мне его высочество приказал принять ваши извинения. Я прихожу к выводу, что мы выполнили этот обмен любезностями с взаимным сожалением.

— Кем только я не был, сударыня.
— Ну, а теперь вы влюбленный, и это самое высокое из всех призваний. О, поверьте моему опыту, ни один мужчина не может достигнуть большего, ибо любовь возносит его к таким высотам, которые недоступны при других условиях.

Меня во многом можно обвинить, кроме ревности. Это чувство вульгарно, а я никогда не была вульгарной.

Это всего лишь мелочная злоба глупой, никчемной особы, неспособной придумать себе более увлекательное занятие.

— А! Так вы вините судьбу? Что ж, она известный козел отпущения для каждого недотепы.

Но в недалеких, тщеславных людях стыд зачастую сменяется негодованием против тех, кого они стыдятся.

Через год мы только станем на год старше и печальнее, потому что надежды останется ещё меньше.

Репутация власть имущих куда уязвимее репутации женщины!

Будьте к ним снисходительны. Они всего-навсего играют свои роли. А Судьба предназначила им слишком великие роли для их немощных мозгов…

Можно позволить себе роскошь пожалеть тех, кто больше не способен навредить или помешать нам. …Сострадание в наши времена — удовольствие, особенно когда оно сопровождается чувством облегчения. Теперь, когда жирондисты повержены, я могу пожалеть их, прекрасно отдавая себе отчет, что это гораздо лучше, чем если бы они жалели нас.

Может быть, вы ждали одобрения своего исключительно дурацкого заявления, которым оправдываете исключительно дурацкий поступок?

— Вы вынуждаете меня радоваться, что наше сотрудничество кончилось.
— Стало быть, у нас обоих есть повод для радости.

У меня весьма невысокое мнение о людях, которые не умеют отвечать на вопросы. По моему убеждению, им чего-то недостает — либо сообразительности, либо честности.

— Вы не способны оценить себя по достоинству. Это случается с такими редкими натурами, как вы. И это единственный недостаток, который лишь подчеркивает их многочисленные достоинства…
— О нет, монсеньор, это ваше собственное благородство заставляет вас приписывать его другим.

В противном случае вас могут заподозрить в лицемериии, недуге, который, вне всякого сомнения, избрал вас своей жертвой.

— Sic itur ad astra[i], — отозвался Андре-Луи. — Так он и пойдет, воздев глаза к звездам, пока не рухнет в пропасть. И тогда он потянет за собой половину Республики.
[i]Так идут к звездам (лат.).

Триумф низости над глупостью.

Никогда не считал человека смешным только потому, что он не так подл, как его окружение.

Боги сражаются на нашей стороне, Андре. Да оно и понятно, ведь все боги — аристократы.

Он никогда не скрывал от молодого роялиста, что считает его глупцом, на что Ланжеак отвечал свойственной всем глупцам злобой.

Злой язык — признак жестокого сердца.

«Вы пришли, чтобы заключить со мной сделку?» — спросил он.
«Если бы вы дали себе труд хотя бы секунду как следует пораскинуть мозгами, вы бы поняли, что я не мог прийти сюда ни с какой иной целью, и не стали бы тратить время на пустые угрозы».

Либо вы чрезвычайно наивны, Сен-Жюст, либо считаете таковым меня.

— Чудовищно не предположение, а сам факт, — возразила графиня. — А то, что это факт, совершенно очевидно.

Может, вам и удается производить впечатление человека неглупого, но только на людей еще более недалеких, чем вы сами.

Портреты героев как особый вид искусства

Граф де Прованс пока не превзошел тучностью своего брата, Людовика XVI, но и сейчас его дородность уже внушала уважение. …Весь его облик говорил об осторожности, не сопровождавшейся большим умом, и о значительности, никак не связанной с достоинством.  Разглядывая принца, Андре-Луи безошибочно угадал в нем тщеславного глупца и упрямца.

Тонкий слух Андре-Луи уловил в смехе принца фальшь, и он подумал, что не следует доверять уму и сердцу человека, который так смеется.

Красивые подвижные глаза могли ввести собеседника в заблуждение, ибо позволяли предположить, что их обладатель наделен бОльшим умом, чем на самом деле. …Его заурядный ум не накладывал никаких ограничений на использование хлесткого словца… В клубах он тоже раскрывал заговор за заговором, хотя в большинстве своем они существовали только в его воображении.

И немного исторической философии

Вы, живущие здесь, за границей, судите об обстановке в стране по донесениям да отчетам. А поскольку они пестрят сообщениями о насилии и произволе, вы считаете, будто насилие и произвол стали единственным занятием парижан. Так люди, читая исторические хроники, воображают, будто прошлое — сплошная цепь сражений и битв, ведь периоды мира и порядка, куда более длительные, чем войны, не привлекают внимания хронистов. <…> Если бы дело обстояло иначе, если бы положение хотя бы напоминало то, как его представляют себе за границей, революция закончилась бы очень быстро. Она пожрала бы самое себя. Несколько дней полного хаоса, и перестали бы циркулировать жизненные соки города, а парижане начали бы умирать голодной смертью.

— Вы когда-нибудь размышляли о стремлении к равенству, о его главной движущей силе и истинном значении?

— Никогда. Ведь это химера. Равенство невозможно, и его не существует. Люди не рождаются равными. Они рождаются благородными или низкими, умными или глупыми, сильными или слабыми в зависимости от того, как сочетаются черты тех, кто произвел их на свет. А сочетаются они случайно.

Барон выпил вино, поставил бокал на стол и вытер губы носовым платком.

— Это метафизика, а я человек практики. Условия равенства можно постулировать. Они и были постулированы апостолами другой любопытной химеры — свободы. Идея равенства — это побочный продукт чувства зависти. А поскольку никому не по силам поднять низшие слои до высших, апостолами равенства неизбежно становятся завистники из низов, которые пытаются низвести вышестоящих до своего уровня. Отсюда следует, что нация, признавшая доктрину равенства, будет низведена до морального, интеллектуального и политического уровня самого убогого ее класса. Вот это в границах осуществимого. Но такие качества, как ум, благородство, благодетель и сила, нельзя отобрать у обладателей, бросить в общий котел и поделить на всех, словно похлебку. Единственное, чего можно лишить людей, — материальных благ. …Единственный достижимый способ уравнять всех заключается в том, чтобы отправить на дно остальную часть нации. Правда, тем, кто там обитал и раньше, легче от этого не станет, зато те, кто обманывает ложными идеями, будут процветать. В этом и состоит их истинная цель — стяжать богатство, которое позволит им достичь независимости и праздности, то есть всего того, чему они завидовали. И своей цели они добиваются всеми доступными средствами.

Буду рада комментариям!